кой. Не
пытайтесь опираться на мертвых.
- Я вовсе не опираюсь на мертвых - как вы говорите.
- Но были бы не прочь опереться, если бы я не помешал, - пробурчал
Иеремия. - За это вы на меня и набросились. Не можете простить мне, что я
помешал. Вас, верно, удивляет, с чего это мне вдруг вздумалось заступиться
за отца Артура? Ведь так, сознайтесь? А впрочем, хоть и не сознавайтесь, все
равно я знаю, что это так, и вы сами знаете, что это так. Ладно, я вам
объясню, в чем тут дело. Может, со стороны это покажется странностью, но
таков уж у меня характер: не могу стерпеть, чтобы какой-нибудь человек делал
все как ему хочется, Вы женщина решительная, умная, если вы поставили перед
собой цель, ничто вас не отвратит от нее. Кому и знать это, как не мне.
- Ничто не отвратит меня от поставленной цели, Флинтвинч, если она для
меня внутренне оправдана. Вот что надобно прибавить.
- Внутренне оправдана? Я ведь сказал, что вы самая решительная женщина
на свете (хотел сказать, во всяком случае), и уж если вы решили добиться
какой-то цели, что вам стоит найти для нее внутреннее оправдание?
- Глупец! Мое оправдание - в этой книге! - с грозным пафосом
воскликнула она и, судя по раздавшемуся звуку, изо всей силы стукнула рукой
по столу.
- Хорошо, хорошо, - невозмутимо отозвался Иеремия. - Мы сейчас не
станем в этом разбираться. Так или иначе, но, поставив перед собой цель, вы
ее добиваетесь, и при этом вам нужно, чтобы все подчинялось вашим замыслам.
Ну, а я подчиняться не намерен. Я много лет был вам преданным и полезным
помощником, и я даже привязан к вам. Но стать вашей тенью - на это я не могу
согласиться, не хочу согласиться, никогда не соглашался и не соглашусь.
Глотайте на здоровье всех кого хотите! А я не дамся - такой уж у меня
странный нрав, сударыня, не желаю, чтобы меня глотали живьем.
Не здесь ли следовало искать основу взаимного понимания этих двух
людей? Не эта ли недюжинная сила характера, угаданная ею в мистере
Флинтвинче, побудила миссис Кленнэм снизойти до союза с ним?
- Оставим этот вопрос и не будем больше к нему возвращаться, - сумрачно
сказала она.
- Только не вздумайте наброситься на меня опять, - возразил неумолимый
Флинтвинч, - иначе нам придется к нему вернуться.
Тут миссис Флинтвинч приснилось, будто ее супруг принялся расхаживать
взад и вперед по комнате, чтобы остудить свою злость, а она будто убежала в
сени и некоторое время стояла там, в темноте, прислушиваясь и дрожа всем
телом; но все было тихо, и вскоре страх перед нечистой силой и любопытство
взяли свое, и она снова прокралась на прежнее место за дверью.
- Зажгите, пожалуйста, свечу, Флинтвинч, - говорила миссис Кленнэм,
явно желая направить разговор на обыденные предметы. - Время чай пить.
Крошка Доррит сейчас придет и застанет меня в потемках.
Мистер Флинтвинч проворно зажег свечу и, ставя ее на стол, заметил:
- Кстати, каковы ваши планы насчет Крошки Доррит? Так она и будет вечно
здесь работать? Вечно являться в вашу комнату к чаю? Вечно приходить и
уходить, как она сейчас приходит и уходит?
- Разве можно говорить о вечности, обращаясь к бедной калеке? Всех нас
косит время, точно траву на лугу; но меня эта жестокая коса подрезала уже
много лет назад, и с тех пор я лежу здесь, немощная, недвижная, в ожидании,
когда господь бог приберет меня в свою житницу.
- Так-то так. Но вы здесь лежите живая-живехонькая - а сколько детей,
юношей, молодых цветущих женщин и здоровых и крепких мужчин было скошено и
прибрано за эти годы, которые для вас прошли почти бесследно - вы даже и
переменились очень мало. Вы еще поживете, да и я, надеюсь, тоже. А когда я
говорю "вечно", то подразумеваю наш с вами век - хоть я и не поэтического
склада.
Все эти соображения мистер Флинтвинч изложил самым невозмутимым тоном и
столь же невозмутимо стал ждать ответа.
- Если Крошка Доррит и впредь останется такой же скромной и прилежной и
будет нуждаться в той незначительной помощи, которую я в силах ей оказать,
она может рассчитывать на эту помощь, пока я жива, - разве только сама от
нее откажется.
- И больше ничего? - спросил Флинтвинч, поглаживая свой подбородок.
- А что же еще? Что, по-вашему, должно быть еще? - воскликнула миссис
Кленнэм с угрюмым недоумением в голосе.
После этого миссис Флинтвинч приснилось, будто они с минуту или две
молча глядели друг на друга поверх пламени свечи, и каким-то образом она
почувствовала, что глядели пристально.
- А вы случайно не знаете, миссис Кленнэм, - спросил повелитель Эффери,
понизив голос и придав ему выражение, значительность которого вовсе не
соответствовала простоте вопроса, - вы случайно не знаете, где она живет?
- Нет.
- А вы не - ну, скажем, не желали бы узнать? - спросил Иеремия таким
тоном, словно готовился вцепиться в нее.
- Если бы желала, так давно уже узнала бы. Разве я не могу у нее
спросить?
- Стало быть, не желаете знать?
- Не желаю.
Мистер Флинтвинч испустил долгий красноречивый вздох, а затем сказал,
все так же многозначительно:
- Дело в том, что я - совершенно случайно, заметьте! - выяснил это.
- Где бы она ни жила, - возразила миссис Кленнэм монотонным скрипучим
голосом, отчеканивая слово за словом, как будто все произносимые ею слова
были вырезаны на металлических брусочках и она их перебирала по порядку, -
это ее секрет, и я на него посягать не намерена.
- Может быть, вы даже предпочли бы не знать о том, что я знаю то, чего
вы не знаете? - спросил Иеремия; эта дважды перекрученная фраза вышла
удивительно похожей на него самого.
- Флинтвинч, - сказала его госпожа и компаньонша с неожиданной силой,
так что Эффери за дверью даже вздрогнула, услышав ее голос, - зачем вы
стараетесь вывести меня из терпения? Вы видите эту комнату. Если есть
что-либо утешительное в моем долголетнем заточении в ее четырех стенах - не
поймите это как жалобу, вам хорошо известно, что я никогда не жалуюсь на
свою: судьбу, - но если может тут быть что-либо утешительное для меня, так
это то, что, лишенная радостей внешнего мира, я в то же время избавлена от
знания некоторых вещей, которые мне знать не хотелось бы. Так почему же вы,
именно вы хотите отказать мне в этом утешении?
- Ни в чем я вам не хочу отказывать, - возразил Иеремия.
- Тогда ни слова больше - ни слова больше. Пусть Крошка Доррит хранит
свой секрет, и вы тоже его храните. Пусть она, как и раньше, приходит и
уходит, не встречая любопытных взглядов и не подвергаясь расспросам. И пусть
у меня, в моих страданьях будет хоть одно маленькое облегчение. Неужели это
так много, что вы готовы терзать меня, точно злой дух, из-за этого?
- Я только задал вам вопрос.
- А я на него ответила. - И ни слова больше - ни слова больше. - Тут
скрипнули колеса покатившегося кресла, и тотчас же резко зазвонил
колокольчик.
Эффери, в которой страх перед мужем пересилил в эту минуту страх перед
нечистой силой, торопливо и бесшумно прокралась в сени, сбежала вниз по
кухонной лестнице еще быстрей, чем недавно бежала по ней наверх, уселась на
прежнее место у очага, снова подоткнула подол юбки, а затем накинула
передник на голову. Колокольчик позвонил опять, потом еще и еще раз, наконец
зазвонил без перерыва, но Эффери оставалась глуха к его настойчивому звону;
она все сидела, накрывшись передником, и тщетно старалась перевести дыхание.
Но вот, наконец, по лестнице, ведущей из верхних комнат в сени, послышалось
шарканье туфель мистера Флинтвинча, сопровождаемое невнятной воркотней и
возгласами: "Эффери, старуха!". А так как Эффери по-прежнему не шевелилась
под своим передником, он со свечою в руке спустился, несколько раз
споткнувшись, вниз, подошел к ней вплотную, сдернул с ее головы передник и
сильно встряхнул ее за плечо.
- Ох, Иеремия! - разом проснувшись, воскликнула Эффери. - Как ты меня
напугал!
- Ты что тут делаешь, а? - грозно спросил Иеремия. - Тебе раз пятьдесят
звонили.
- Ох, Иеремия! - сказала миссис Эффери. - Мне снился сон.
Припомнив недавние похождения своей супруги в мире сонных грез, мистер
Флинтвинч поднес свечу к самому ее лицу, как бы вознамерившись устроить из
нее факел для освещения кухни.
- А ты знаешь, что уже время подавать ей чай? - спросил он, злобно
оскалившись и пинком едва не выбив из-под миссис Эффери стул.
- Чай, Иеремия? Ох, я сама не знаю, что со мной такое. Уж очень я
напугалась перед тем, как заснула, оттого, должно быть, все так и вышло.
- Эй ты, сонная тетеря! - прикрикнул мистер Флинтвинч. - Что ты там
несешь?
- Я слышала какой-то странный шум, Иеремия, и какую-то непонятную
возню. Вот здесь - здесь, в кухне.
Иеремия поднял свечу и оглядел закопченный потолок кухни, затем опустил
свечу вниз и оглядел сырой каменный пол, затем повернулся со свечой кругом и
оглядел разукрашенные подтеками и пятнами стены.
- Крысы, кошки, вода в трубах, - сказал Иеремия. При каждом из этих
предположений миссис Эффери отрицательно качала головой.
- Нет, Иеремия, это ведь уж и раньше бывало. И не только в кухне, но и
наверху, а один раз ночью, когда я шла по лестнице из ее комнаты в нашу, я
услышала шорох прямо у себя за спиной, и даже вроде почувствовала какое-то
прикосновение.
- Эффери, старуха, - свирепо произнес мистер Флинтвинч, поводив носом у
самых губ своей супруги, чтобы удостовериться, не отдает ли от нее спиртным,
- если сию же минуту не будет готов чай, ты у меня почувствуешь такое
прикосновение, голубушка, что отлетишь на другой конец кухни.
Это предупреждение расшевелило миссис Флинтвинч и заставило ее
поторопиться с чайником наверх, в комнату больной. Но как бы то ни было, она
окончательно утвердилась в своем мнении, что в этом мрачном доме творится
неладное. С тех пор она никогда не знала покоя после наступления сумерек и,
выходя в темноте на лестницу, всякий раз закутывала голову передником из
страха, как бы чего не увидеть.
Все эти таинственные тревоги и непонятные сны повергли миссис Флинтвинч
в душевное смятение, от которого, как мы увидим в дальнейшем, ей не скоро
суждено было оправиться. В зыбком тумане нахлынувших на нее впечатлений и
переживаний все вокруг стало казаться ей загадочным, и от этого она сама
сделалась загадочной для других, и окружающим было также трудно разбираться
в ее словах и поступках, как ей самой разобраться в том, что происходило в
доме, где она жила.
Итак, миссис Эффери все еще возилась с приготовлением чая, когда
раздался негромкий стук в дверь, каким всегда оповещала о своем приходе
Крошка Доррит. Миссис Эффери смотрела, как Крошка Доррит снимает в сенях
свою простенькую шляпку, а мистер Флинтвинч безмолвно разглядывает ее
издали, поскребывая свой подбородок, и словно ждала, что вот-вот стрясется
нечто чрезвычайное, от чего она лишится рассудка со страху, а может быть, их
всех троих разорвет на куски.
Когда с чаепитием было покончено, снова послышался стук в наружную
дверь, на этот раз оповещавший о приходе Артура. Миссис Флинтвинч пошла
отворить ему. Не успев переступить порог дома, Артур обратился к ней:
- Очень хорошо, что это вы, Эффери. - Мне нужно вас кое о чем спросить.
Но Эффери торопливо ответила:
- Нет, нет, Артур. Ради бога, не спрашивайте меня ни о чем! У меня
наполовину отшибло разум страхом и наполовину - снами. Не спрашивайте меня
ни о чем! Не знаю я, что есть, и чего нет, и что было, и чего не было! - С
этими словами она убежала от него и больше не показывалась ему на глаза.
Миссис Эффери не была охотницей до книг, а скудное освещение в комнате
не позволяло ей заниматься шитьем, даже если бы она того хотела, а потому
все свои вечера она просиживала теперь в том темном углу, откуда появилась
перед Артуром в день его приезда, и самые невероятные мысли и подозрения,
касавшиеся ее мужа, ее госпожи и таинственных звуков старого дома, роились у
нее в голове. В то время, когда миссис Кленнэм с неистовым пылом твердила
вслух свой религиозный урок, мысли эти нет-нет да и заставляли Эффери
оглядываться на дверь, и, пожалуй, ее ничуть бы не удивило, если бы оттуда
вдруг вышла какая-то темная фигура и увеличила собой число внимающих
благочестивым поучениям.
Вообще же Эффери употребляла все усилия, чтобы ни словом, ни жестом не
привлекать к себе внимания двух умников, и лишь в редких случаях (большей
частью это бывало в час, когда вечернее бдение уже подходило к концу) она
вдруг выскакивала из своего угла и с перекошенным от страха лицом шептала
мистеру Флинтвинчу, мирно читавшему газету у столика миссис Кленнэм:
- Вот опять, Иеремия! Слышишь? Что это за шум?
Но шум, если он и был, уже успевал затихнуть, и мистер Флинтвинч рычал
на нее с такой яростью, как будто это она против его воли срезала его с
веревки:
- Эффери, старуха, ты опять за свое! Ну погоди, вот я тебя сейчас так
угощу, что тебе не поздоровится!



ГЛАВА XVI - Ничья слабость

Настало время возобновить знакомство с семейством Миглз, и вот в один
субботний полдень, памятуя свой уговор с мистером Миглзом при посещении
Подворья Кровоточащего Сердца, Кленнэм отправился в Туикнем, где у мистера
Миглза имелся собственный коттедж. День выдался погожий, ясный, и так как
Артуру, давно не бывавшему в родных краях, любая сельская дорога Англии
судила много интересных впечатлений, он отправил свой багаж, с дилижансом, а
сам решил идти пешком. Была тут для него и прелесть новизны - на чужбине ему
редко приходилось разнообразить свой досуг долгими пешеходными прогулками.
Он выбрал путь на Фулем и Путин, ради удовольствия пройтись через
вересковую пустошь. Там солнце светило особенно ярко и радостно; но, еще не
успев далеко уйти по дороге, ведущей в Туикнем, он уже блуждал в неведомых
далях других дорог, более призрачных и туманных. Они открылись перед ним,
как только мерный, бодрящий шаг и прелесть окружающего ландшафта сделали
свое дело. Когда бродишь один в сельской тиши, трудно не отдаться раздумью.
А у Кленнэма так много было нерешенных вопросов, что пиши для размышлений
ему хватило бы даже, если бы он шел на край света.
Первым был вопрос, который почти не выходил у него из головы в
последнее время: что делать дальше, к какому занятию себя приставить и где
это занятие искать? Он отнюдь не был богат, и каждый день нерешительности и
бездействия увеличивал его тревоги, связанные с отцовским наследством.
Стоило ему задуматься о том, как лучше распорядиться этим наследством, чтобы
сохранить его в неприкосновенности или приумножить - и тотчас же вновь
являлась беспокойная мысль, что где-то есть человек, который вправе
требовать исправления причиненного ему зла. Об одном только этом можно было
бы размышлять в течение самой длинной прогулки. Но был и другой предмет -
его отношения с матерью, которую он аккуратно навещал теперь три-четыре раза
в неделю, и на взгляд все шло у них гладко и мирно, однако же взаимное
доверие так и не установилось. Неизменным и едва ли не главным предметом его
дум и забот оставалась Крошка Доррит; в силу превратности его собственной
судьбы и всего того, что ему пришлось узнать о судьбе и жизни этой девушки,
она была теперь единственной живой душой, с которой его связывали узы теплых
человеческих чувств - уважения, бескорыстного участия, благодарности,
сострадания, узы, основанные на невинной доверчивости, с одной стороны, и
ласковом покровительстве - с другой. В раздумья Кленнэма о ее будущем
невольно вплеталась мысль о том дне, когда всеразрешающая рука смерти даст,
наконец, свободу ее отцу; ибо только такой оборот событий позволил бы Артуру
на деле проявить свое дружеское участие, переменить всю ее жизнь, убрать
тяготы с ее нелегкого пути, предоставить ей домашний кров, которого она
никогда не имела; иными словами, он принял решение удочерить это бедное дитя
долговой тюрьмы и сделать так, чтобы оно обрело отдых и покой. Быть может,
его мысли занимал и еще один предмет, имевший непосредственное отношение к
тому месту, куда он направлялся; но тут все очертания были настолько смутны,
что скорей даже это был не предмет, а некая призрачная дымка, обволакивающая
все прочие раздумья.
Уже пустошь осталась позади, когда он заприметил на дороге пешехода,
идущего в ту же сторону, и что-то в облике этого пешехода показалось ему
знакомым. Где-то он уже видел этот наклон головы, эту
сосредоточенно-задумчивую манеру в сочетании с твердым, энергичным шагом. Но
вот пешеход остановился и сдвинул шляпу на затылок, как бы рассматривая
какую-то вещь, - и Кленнэм узнал Дэниела Дойса.
- Здравствуйте, мистер Дойс, - сказал Кленнэм, поравнявшись с ним. -
Рад встретить вас снова, и к тому же в местах, куда более приятных, нежели
Министерство Волокиты.
- А, приятель мистера Миглза! - воскликнул опознанный преступник,
оторвавшись от выкладок, которые он, видимо, делал в уме, и пожимая руку
Артуру. - Очень приятно, сэр. Вы уж извините, запамятовал вашу фамилию.
- Охотно извиняю. Тем более что фамилия ничем не прославленная. Не
Полип.
- Знаю, знаю, - засмеялся Дойс. - Я уже вспомнил: Кленнэм. Рад вас
видеть, мистер Кленнэм.
- Сдается мне, мистер Дойс, - сказал Артур, когда они зашагали дальше,
- что мы с вами держим путь в одно и то же место.
- Значит, и вы в Туикнем? - спросил Дэниел. - Что ж, тем лучше.
Они очень быстро освоились друг с другом, и у них завязался оживленный
разговор, за которым время летело незаметно. Злонамеренный изобретатель
отличался скромностью и здравым умом; кроме того, он привык сочетать смелый
и оригинальный замысел с точным и тщательным исполнением, и одно это, при
всей его непритязательности, делало его человеком далеко не заурядным.
Нелегко было заставить Дэниела Дойса разговориться о себе; поначалу он
отделывался скупыми и уклончивыми ответами: да, он сделал то-то и то-то,
такое-то изобретение принадлежит ему, и такое-то усовершенствование - тоже
ему; но ведь таково уж его ремесло, знаете ли, таково уж его ремесло. Однако
мало-помалу он уверился, что его расспрашивают не из праздного любопытства,
и это развязало ему язык. Так Артур узнал, что он сын кузнеца, родом с
севера; что мать, овдовев, отдала его в ученье к слесарю; что проучившись
немного времени, он стал "придумывать разные мелочишки", и это повело к
тому, что слесарь освободил его от контракта и отпустил с денежным подарком,
благодаря которому он смог осуществить свою заветную мечту - определиться в
ученики к опытному механику. В мастерской этого механика он провел семь лет,
упорно трудился, упорно учился, упорно недосыпал и недоедал. Когда
положенный срок пришел к концу, он не захотел уйти и еще семь или восемь лет
работал в мастерской на жаловании; а после того подался на берега Клайда *,
где снова работал и снова учился, сменяя книгу на молоток и сверло, чтобы
пополнить свои теоретические и практические знания. Так прошло еще шесть или
семь лет. Потом ему предложили поехать в Лион, и он принял это предложение;
из Лиона перекочевал в Германию, а находясь в Германии, получил приглашение
в Россию, в Санкт-Петербург, где дела у него пошли очень успешно, пожалуй
успешней, чем где бы то ни было. Однако вполне естественное чувство влекло
его в Англию; ему хотелось добиться успеха на родине, хотелось послужить ей
в меру своих сил. И вот он вернулся. Открыл небольшой завод, изобретал,
рассчитывал, строил и, наконец, после двенадцати лет неустанных трудов и
стараний зачислен в Британский Почетный Легион - Легион Отвергнутых
Министерством Волокиты, и удостоился Британского Большого Креста - креста,
поставленного на его деле Полипами и Чваннингами.
- Можно только пожалеть, что вы затеяли это дело, мистер Дойс, - сказал
Кленнэм.
- Верно, сэр, - но, с другой стороны, как же быть? Если человек имел
несчастье изобрести что-то, что может принести пользу его отечеству, он
должен добиться толку, чего бы это ни стоило.
- А не лучше ли махнуть рукой? - спросил Кленнэм.
- Невозможно. - Дойс покачал головой, задумчиво улыбаясь. - Мысль дана
человеку не для того, чтоб быть похороненной в его голове. Мысль дана ему
для того, чтобы создавать вещи, полезные людям. Человек должен бороться за
свою жизнь и защищать ее, пока хватит сил. Так же и изобретатель должен
бороться за свое изобретение.
- Вы хотите сказать, - отозвался Артур, проникаясь все большим
уважением к этому тихому человеку, - что даже и теперь вы не утратили
мужества?
- Не имею на это права, - отвечал Дойс. - Ведь идея моя все-таки верна!
Некоторое время они шагали молча, затем Кленнэм, желая переменить
разговор и в то же время не желая делать это слишком резко, спросил мистера
Дойса, есть ли у него компаньон, который делил бы с ним вес заботы и
трудности.
- Нет, - отвечал тот. - Теперь нет. Был у меня компаньон, в то время
когда я начинал. Хороший был человек, настоящий друг. Но он несколько лет
назад умер; и так как я не мог примириться с мыслью, что кто-то другой
займет его место, я выкупил у наследников его долю, и с тех пор управляюсь
один. Только, знаете что? - добавил он, остановившись и с добродушной
усмешкой положив на локоть Кленнэма свою правую руку со странно отогнутым
большим пальцем, - изобретатели не годятся для ведения дел.
- Неужели?
- По крайней мере так утверждают деловые люди, - сказал Дойс и, весело
расхохотавшись, снова зашагал вперед. - Уж не знаю почему, но принято
считать, что мы, горемычные, начисто лишены обыкновенного житейского
здравого смысла. Даже милейший хозяин этого дома, - Дойс мотнул головой в
сторону Туикнема, - лучший мой друг на земле, почитает своим долгом опекать
меня, как существо, неспособное о себе позаботиться.
Артур Кленнэм в свою очередь не удержался от смеха, услышав это
справедливое замечание.
- Выходит, нужен мне такой компаньон, который был бы настоящим деловым
человеком и никогда не грешил бы по части изобретательства, - снова
заговорил Дойс, сняв шляпу и проводя ладонью по лбу. - Хотя бы в угоду
ходячему мнению и для того, чтобы поддержать престиж предприятия. Не думаю,
чтобы этот новый компаньон - кто бы он ни был - нашел у меня очень уж
большие упущения или беспорядок в делах; а впрочем, это ему судить, а не
мне.
- Так, значит, вы еще не подыскали себе компаньона?
- Нет, сэр, еще нет. Я, собственно, только недавно решил, что мне без
этого не обойтись. Видите ли, дел все прибавляется, а мне и на заводе работы
предовольно, годы-то уже не те. Нужно и переписку вести и книги содержать в
порядке, и за границу ездить - там тоже хозяйский глаз требуется, - и меня
уже на все не хватает. Вот если удастся улучить полчасика, думаю потолковать
обо всем этом с моим - моим опекуном и покровителем, - сказал Дэниел Дойс, и
в глазах у него снова блеснул смех. - Он человек умудренный опытом и хорошо
разбирается в подобных материях.
Еще много о чем они беседовали, пока не добрались до цели своего
путешествия. Во всех суждениях Дойса чувствовалась спокойная и сдержанная
уверенность - уверенность человека, который твердо знает: что верно, то
всегда будет верно, вопреки всем Полипам, населяющим родной океан, и
останется верным, даже если этот океан пересохнет до последней капли; однако
эта величавая уверенность ничем не напоминала величественного апломба
чиновных лиц.
Хорошо зная местоположение коттеджа, Дойс повел Артура дорогой, откуда
это местоположение казалось особенно живописным. Дом был прелестный
(некоторая причудливость архитектуры его не портила); он стоял близ дороги,
на речном берегу, и казалось, трудно было подобрать для семейства Миглз
более подходящее обиталище. Вокруг дома тянулся сад, должно быть так же
прекрасно расцветавший в майскую пору, как сейчас, в майскую пору своей
жизни, цвела Бэби; и густо разросшиеся деревья склонялись над домом,
оберегая его, как мистер и миссис Миглз оберегали свою любимую дочку. Тут
прежде стоял другой, кирпичный дом; часть его снесли совсем, а другую
перестроили заново, так что в нынешнем коттедже были и добротные старые
стены, словно бы символизировавшие собой мистера и миссис Миглз, и
прехорошенькая, легкая новенькая пристройка, словно бы символизировавшая
Бэби. К дому еще лепилась оранжерея, выстроенная позднее; в тени ее стекла
казались тусклыми и темными, но когда ударяло в них солнце, они то
вспыхивали, как пламя пожара, то мирно поблескивали, как прозрачные капли
воды. Эту оранжерею можно было бы счесть символом Тэттикорэм. Из окон
открывался вид на реку, по которой скользила лодка перевозчика; и мирный
этот вид, казалось, назидательно говорил обитателям дома: "Вот вы молоды или
стары, запальчивы или кротки, негодуете или смиряетесь, а тихие струи потока
всегда неизменны в своем беге. Какие бы бури ни бушевали в сердцах, вода за
кормою журчит всегда одну и ту же песню. Год за годом проходит, и все
столько же миль в час пробегают речные воды, все на столько же ярдов сносит
течением лодку при переправе, все так же здесь белеют кувшинки, а там
шелестят камыши, и река свершает свой вечный путь, не ведая перемен и
смятений; тогда как ваш путь по реке времени прихотлив и полон
неожиданностей".
Не успел прозвонить колокольчик у калитки, как мистер Миглз уже вышел
встречать гостей. Не успел выйти мистер Миглз, как вышла миссис Миглз. Не
успела выйти миссис Миглз, как вышла Бэби. Не успела выйти Бэби, как вышла
Тэттикорэм. Никогда еще не оказывали нигде гостям более радушного приема.
- Вот так мы и живем, мистер Кленнэм, - сказал мистер Миглз. - Сидим
себе, как видите, в своей домашней скорлупе и не помышляем о том, чтобы
высунуть из нее нос - то бишь отправиться в путешествие. Не похоже на
Марсель, а? Тут уж никаких аллон-маршон не услышишь.
- Да, красота этих мест совсем иная, - сказал Кленнэм, осматриваясь
кругом.
- А ведь до чего хорошо было в карантине, честное слово! - воскликнул
мистер Миглз, весело потирая руки. - Я бы совсем не прочь опять там
очутиться. Уж очень приятная у нас подобралась компания.
Таково было неизменное свойство мистера Миглза: путешествуя, он на все
ворчал, а приехав домой, хотел опять очутиться там, где путешествовал.
- Жаль, что теперь не лето, - сказал мистер Миглз. - и вы не можете
полюбоваться нашим садом во всем его великолепии. Летом вы бы тут сами себя
не услышали из-за птичьего гомона. Как люди практические, мы не позволяем
распугивать птиц; и птицы - они ведь тоже народ практический - слетаются
сюда тучами. Мы от души рады, Кленнэм (с вашего позволения я опущу
"мистера"); поверьте, от души рады.
- С тех пор как мы с вами прогуливались по террасе над Средиземным
морем, я не слыхал таких сердечных речей, - сказал Кленнэм, но, вспомнив
свой ночной разговор с Крошкой Доррит, поспешил честно добавить: - кроме
одного раза.
- А какой вид открывался с этой террасы! - воскликнул мистер Миглз. - Я
не сторонник военного духа в государстве, но, пожалуй, немножко аллон-маршон
- так, самая малость - придало бы жизни здешним местам. А то уж очень у нас
тут непробудная тишь.
Сопроводив эту характеристику своего идиллического приюта сомнительным
покачиванием головы, мистер Миглз повел гостей в дом.
Дом был просторен, но не слишком велик, выглядел внутри так же
привлекательно, как и снаружи, и все в нем было очень хорошо и удобно
устроено. Кое-что в обстановке - завешенные картины, чехлы на мебели,
свернутые драпировки - напоминало об отсутствии у хозяев склонности к
домоседству; но как нетрудно было угадать, одна из причуд мистера Миглза
состояла в том, что, пока семейство путешествовало, комнаты должны были
всегда содержаться в таком виде, как будто хозяева возвращаются послезавтра.
Дом был битком набит всякой всячиной, вывезенной мистером Миглзом из
путешествий, и это придавало ему сходство с жильем какого-то добродушного
корсара. Были тут древности из Центральной Италии, изготовленные на
предприятиях лучших современных фирм, доведших до совершенства эту отрасль
промышленности; кусочки мумий из Египта (а может быть, из Бирмингема);
модели венецианских гондол; модели швейцарских деревушек; обломки мозаичных
плит из Геркуланума и Помпеи *, похожие на окаменелый мясной фарш; пепел из
усыпальниц и лава из Везувия; испанские веера, мавританские туфли,
тосканские головные шпильки, каррарские статуэтки, трастеверинские шарфы,
генуэзский бархат и филигрань, неаполитанские кораллы, римские камеи,
женевские ювелирные изделия, арабские фонари, четки, освященные самим папой,
и еще целые груды всевозможного хлама. На стенах красовались виды множества
мест, схожие и несхожие с натурой; а одно небольшое зальце увешано было
изображениями каких-то древних святых с жилами, напоминавшими пряди каната,
морщинами в виде татуировки и прической, как у Нептуна, причем все это было
покрыто столь густым слоем лака, что каждый праведник с успехом заменял
клейкую бумагу для ловли мух, в просторечии именуемую липучкой. По поводу
своих приобретений мистер Миглз говорил то, что обычно говорится в подобных
случаях: он не знаток, он судит только по своему вкусу, эти картины
достались ему за бесценок, но многим они нравятся. Во всяком случае, одно
лицо, понимающее толк в этих вещах, говорило ему, что "Мудрец за чтением"
(завернутый в одеяло старичок с горжеткой из лебяжьего пуха вместо бороды,
которому густая сеть трещинок придавала сходство с перепекшимся пирогом) -
отличнейший Гверчино. А что касается вон той картины направо, так тут дело
ясное для каждого: если уж это не поздний Себастиан дель-Пьомбо, так
спрашивается, кто же? Тициан?* Может быть, конечно, и Тициан, а может быть,
Тициан только коснулся этого шедевра своей кистью. "А может быть, и не
касался", - заметил Дойс; но мистер Миглз предпочел пропустить это замечание
мимо ушей.
Показав гостям все свои трофеи, мистер Миглз увел их к себе в кабинет.
Это была уютная светлая комната окнами на лужайку, меблированная частью как
гардеробная, частью как контора. В углу на особом столико можно было
заметить весы для взвешивания золота и лопаточку для сгребания денег.
- Вот взгляните, - сказал мистер Миглз. - Ровно тридцать пять лет я
простоял за конторкой, на которой покоились эти два предмета (в то время я
не больше помышлял о том, чтобы шататься по свету, нежели теперь - о том,
чтобы сидеть дома). Когда я навсегда оставил банк, я попросил позволения
взять их себе на память. Рассказываю вам это, чтобы вы не подумали, будто я
целыми днями сижу туг и считаю свои деньги, точно король из песенки о
двадцати четырех дроздах *. А то послушать Бэби, так на это похоже.
Внимание Кленнэма привлекла висевшая на степс картина, с которой
смотрели, обнявшись, две прехорошенькие маленькие девочки.
- Да, Кленнэм, - понизив голос, произнес мистер Миглз. - Обе мои дочки.
Этот портрет был писан почти семнадцать лет тому назад. Они тут совсем еще
младенцы - как я часто говорю мамочке.
- А как их имена? - спросил Кленнэм.
- Ох, в самом деле! Ведь вы же никогда не слышали другого имени, кроме
Бэби. Ее настоящее имя - Минни; а ее сестра звалась Лилли.
- Могли бы вы догадаться, мистер Кленнэм, что одна из этих девочек - я?
- раздался голос самой Бэби, появившейся в это время в дверях.
- Об этом догадаться не трудно, гораздо трудней решить, которая именно.
Право же, - сказал Кленнэм, переводя взгляд с портрета на прелестный
оригинал и обратно, - сходство так велико, что мне и сейчас кажется, будто
оба изображения - ваши.
- Слыхала, мамочка? - воскликнул мистер Миглз, обращаясь к жене,
которая вслед за дочерью вошла в комнату. - Не вы первый затрудняетесь
решением, Кленнэм. Мы уже к этому привыкли. Ну, я вам подскажу: Бэби - та,
что слева.
Рядом с портретом висело большое зеркало, и когда Артур снова взглянул
в ту сторону, он увидел в нем отражение Тэттикорэм, которая с минуту
помедлила у отворенной двери, прислушиваясь к разговору, а затем прошла мимо
с презрительной и злобной гримасой, обезобразившей ее красивое лицо.
- Однако, что же это я! - сказал мистер Миглз. - Ведь вы отшагали
немало миль и, наверно, не прочь бы переобуться. Вот Дэниел, тот никогда сам
до этого не додумается, если ему не сунуть в руки машинку для снимания
сапог.
- Отчего ж бы это? - спросил Дэниел, лукаво подмигнув Кленнэму.
- Оттого, что у вас голова слишком занята другими вещами, - сказал
мистер Миглз, похлопывая его по плечу с видом человека, который понимает
слабости ближнего, но не желает потакать им. - Цифры, колеса, шестерни,
болты, гайки, цилиндры - да чего только там нет.
- В моей профессии, помня о большом, нельзя забывать о малом, - смеясь,
возразил Дэниел. - Но все равно, все равно. Пусть будет по-вашему.
Поздней, расположившись у огня